РУССКИЙ ЯЗЫК И ЛИТЕРАТУРА

РЕПЕТИТОР РУССКОГО ЯЗЫКА И ЛИТЕРАТУРЫ
персональный сайт репетитора русского языка и литературы
Бунин о Бальмонте (Часть II)
Если вернуться к началу их знакомства, то окажется, что Бунин уже в ту пору на голову превосходил Бальмонта даже интеллектуально, ведь Бунин в скором времени станет академиком, пусть и в описанное время  считал сонетом стихотворение, написанное четверостишиями:

– Что до Бальмонта, то он своими выкрутасами однажды возмутил даже Гиппиус. Это было при мне на одной из литературных «пятниц» у поэта Случевского. Собралось много народу, Бальмонт был в особенном ударе, читал свое первое стихотворение с такой самоупоенностью, что даже облизывался:

Лютики, ландыши, ласки любовные...

Потом читал второе, с отрывистой чеканностью:

Берег, буря, в берег бьется
Чуждый чарам черный челн...

Гиппиус все время как-то сонно смотрела на него в лорнет и, когда он кончил и все еще молчали, медленно сказала:

– Первое стихотворение очень пошло, второе – непонятно.
Бальмонт налился кровью:
– Пренебрегаю вашей дерзостью, но желаю знать, на что именно не хватает вашего понимания?
– Я не понимаю, что это за челн и почему и каким таким чарам он чужд, - раздельно ответила Гиппиус.
Бальмонт стал подобен очковой змее:
– Поэт не изумился бы мещанке, обратившейся к нему за разъяснением его поэтического образа. Но когда поэту докучает мещанскими вопросами тоже поэт, он не в силах сдержать своего гнева. Вы не понимаете? Но не могу же я приставить вам свою голову, дабы вы стали понятливей!
–Но я ужасно рада, что вы не можете, - ответила Гиппиус. - Для меня было бы истинным несчастьем иметь вашу голову...
Это та самая З.Н.Гиппиус, которая была главой петербургской школы злословия и наводила ужас на все свое окружение. Ее страшился даже Бунин, хотя и находился вне ее орбиты. Она была великим критиком и обладала тончайшим чувством поэзии.  «Благоухающие седины», ее высокомерное воспоминание об авторах старшего поколения, которые, если верить мемуаристке, непременно считались с ее мнением (ей в ту пору было 18 лет), завершаются тем, что она ставит А. Майкова выше Фета. По каким критериям? Да очень просто. А.Майков был академиком, а Фет – член-корреспондентом. И вовсе не важно, что от А. Майкова в русской поэзии осталась единственная строка («Весна! выставляется первая рама»), а Фет является одним из тончайших лириков в истории мировой литературы.
Некогда Батюшков пустил милую шутку, что Крылов, кроме настенного календаря, ничего не читает.
Гиппиус и академик Бунин в сравнении с Бальмонтом вообще ничего не читали. Ни она, ни Бунин так и не поняли, почему черный челн чужд чарам.
Красота звуков так завораживала Бальмонта, что он обычно не вдумывался в смысл. Однако появление ««черного челна» связано с другим. Многие стихотворения Бальмонта не столько плод живого воображения, сколько результат цепкой памяти. Этот черный челн, по всей видимости, попал к Бальмонту, ежегодно перечитывавшего по библиотеке, из «Моби Дика» Мелвилла. Когда Квикег, тяжело заболел и засобирался к «верхним людям», к  предкам, он попросил изготовить  непотопляемый гроб в виде челна. Челн изготовили, но Квикег пошел на поправку и отказался воспользоваться им, так как вспомнил, что на берегу у него осталось неотложное дело. Тогда этот челн просмолили и стали использовать как буй. Прилаженный к корме «Пекода», этот черный гроб удивлял моряков встречных судов. Эвфемизмом гроба челн выступает и в стихотворении  Бальмонта «Дьявол моря». В этом эвфемизме, сколь бы издевательски не измывалась Гиппиус, нет ничего непонятного. Пять лет спустя к нему прибегнет и сам Бунин в великолепном стихотворении «Берег», переиначив «челн» в «ладью» и сменив черный цвет на белый, на цвет савана.  
Внутренний мир Бальмонта очень точно и кратко определил А.И.Урусов, назвав некоторые стихотворения своего молодого друга «психиатрическим документом». Психическая неуравновешенность Бальмонта, который был ко всему еще и подвержен алкоголизму, и в быту приводила к различного рода казусам.  Вот тут-то Бунин, мстя за свои обиды, переходит за грань не только этики, но и простенькой совестливости. «…Знаю… как однажды били его ночью полицейские в Париже, потому что шел он с какой-то дамой позади двух полицейских и так бешено кричал на даму, ударяя на слово «ваш» («ваш хитрый взор, ваш лукавый ум!»), что полицейские решили, что это он кричит на них на парижском жаргоне воров и апашей, где слово «vache» (корова) употребляется как чрезвычайно оскорбительная кличка полицейских, еще более глупая, чем та, которой оскорбляли их в России «фараон».
Этих милых сердцу Бунина  полицейских почему-то «оскорбляют» не только во Франции и России.Они повсюду и во все времена презренны. Еще Аристотель отметил, что «полицейская служба представлялась свободному афинянину столь унизительной, что он предпочитал давать себя арестовать вооруженному рабу лишь бы самому не заниматься таким позорным делом». А в эпизоде, который смакует Бунин, они трижды презренны уже потому, что в силу своей тупости  и  бесчеловечности нещадно избивают невинного, распустившего хвост павлином больного пожилого человека, что доставляет радость его собрату по перу!  Бунин тут же продолжает: «А при мне было однажды с Бальмонтом такое: мы гостили с ним летом под Одессой, в немецком поселке на берегу моря, пошли как-то втроем он, писатель Федоров и я – купаться, разделись и уже хотели идти в воду, но тут, на беду, вылез из воды на берег брат Федорова, огромный мужик, босяк из одесского порта, вечный острожник, и, увидав его, Бальмонт почему-то впал в трагическую ярость, кинулся к нему, театрально заорал: «Дикарь, я вызываю тебя на бой!» –а «дикарь» лениво смерил его тусклым взглядом, сгреб в охапку своими страшными лапами и запустил в колючие прибрежные заросли, из которых Бальмонт вылез весь окровавленный...» Здесь  Бунин переходит уже все границы бездушия и черствости, ведь это по сути насмехательство над  Дон Кихотом, вызвавшего на бой ветряные мельницы, в результате чего  пострадал точно так же, как и Бальмонт.
К «психиатрическим документам» следует отнести не только часть стихотворений Бальмонта и его выверты в быту, но и вывихи, мелькающие в его прозе. Бунин их тщательно собирал для смакования, как любители анекдотов собирают анекдоты. Вот образец, выписанный Буниным, из журнального «отчета» Бальмонта о своем путешествии на мыс Доброй Надежды, на котором  она, надежда, не осуществилась:
– Когда наш корабль, – Бальмонт никогда не мог сказать «пароход», – бросил якорь в гавани, я сошел на сушу и углубился в страну, – тут Бальмонт опять-таки не мог сказать, что он просто вышел за город, – я увидал род вигвама, заглянул в него и увидал в нем старуху, но все же прельстительную своей старостью и безобразием, тотчас пожелал осуществить свою близость с ней, но, вероятно, потому что я, владеющий многими языками мира, не владею языком «зулю», эта ведьма кинулась на меня с толстой палкой, и я принужден был спастись бегством...
Бунин прекрасно знал, что о личности автора рядовые читатели часто судят по его произведениям. Так, автор «Нравственных писем к Луцилию» предстает перед обыкновенным читателем как олицетворение порядочности, хотя на деле был редкостным подонком. Но  если читателя перед прочтением писем к Луцилию скормить сведениями о чудовищной безнравственности учителя Нерона, то эти прекрасные письма буду восприняты как подлая ложь.
Удивительно честный, прямодушный, тонкий, впечатлительный Бальмонт предстает перед читателем  в воспоминаниях Бунина бездарностью и шутом гороховым, который  «возмутил даже Гиппиус»…  Эка важность эта Гиппиус! Что же Бунин умалчивает о своем учителе, о Чехове, которого Бальмонт тоже «возмутил»?
«Милый Константин Дмитриевич, с новым годом, с новым счастьем, с новыми капризами молодой, красивой, сладострастной музы! Да хранит Вас небо!..
Из Ваших книг у меня имеются: 1) «Под северным небом»; 2) Шелли, вып 2-й и 7-й (Ченчи); 3) «В безбрежности»; 4) «Тишина»; 5) Кальдерон, т. 1; 6) «Таинственные рассказы»; 7) По Эдгар, т. 1.
За книгу всей душой благодарю. Я теперь не работаю, а только читаю, и завтра-послезавтра примусь за Эдг. По…
Нового ничего нет. Всё по-старому. Будьте здоровы, счастливы, веселы и не забывайте, что в Ялте проживает человек, неравнодушный к Вам, и хоть изредка пишите.
Ваш душой А. Чехов».
Или из другого письма Чехова Бальмонту: «Дорогой Константин Дмитриевич, за Ваше милое письмо да благословят Вас небеса! Я жив, почти здоров, но всё еще сижу в Ялте и буду сидеть долго, так как больна моя жена. «Горящие здания» и второй том Кальдерона получил и благодарю Вас безгранично. Вы знаете, я люблю Ваш талант, и каждая Ваша книжка доставляет мне немало удовольствия и волнения…
Будьте здоровы, да хранят Вас херувимы и серафимы. Пишите мне еще, хоть одну строчку.
Ваш А. Чехов».
Чего только Бунин ни ставит Бальмонту в лыко! Он сообщает с насмешкой, что Бальмонт-полиглот, не владел ни одним иностранным языком в отличие от него, Бунина, де, знатока языков.Чудесный перевод Бунина «Песни о Гайавате», как и другие его переводы, сделаны с подстрочника. Живя более тридцати лет во Франции, Бунин так и не научился свободно изъясняться на французском. В лыко Буниным ставится и то, что Бальмонт называл в стихах «тайные прелести своих возлюбленных на редкость скверно: «Зачарованный Грот»». Я уже отметил «цепкую память» Бальмонта. Этот «зачарованный грот» он позаимствовал из восточной поэзии. Как же не согласиться с Буниным, что поэзия Индии и Китая скверная? Сам Бунин эти «прелести возлюбленных» в своих рассказах назойливо называл «лобок» и «треугольник».  Это и физиологично и геометрично, а главное –  запредельно поэтично.
Я вновь пробегаю глазами воспоминания Бунина о Бальмонте, но больше ничего о них говорить не стану, потому что мне не по себе. Сдается, что их написал не прекрасный русский поэт, а прямой потомок третьего сына Ноя.
Обновлено ( 28.07.2018 18:35 )
Просмотров: 3653
 
Код и вид
ссылки
<a href="http://pycckoeslovo.ru/" target="_blank"><img src="http://www.pycckoeslovo.ru/pyccslovo.gif" width=88 height=31 border=0 alt="репетитор по русскому языку"></a> репетитор русского языка

Тел. 8-499-613-7400; 8-915-148-8284, E-mail: pycckoeslovo@mail.ru Все права защищены.